Неточные совпадения
На своем престоле золотом
Восемь дел ты,
князь,
решаешь разом,
И народ зовет тебя кругом
Осмомыслом — за великий разум.
Воротились добры молодцы домой, но сначала
решили опять попробовать устроиться сами собою. Петуха на канате кормили, чтоб не убежал, божку съели… Однако толку все не было. Думали-думали и пошли искать глупого
князя.
Управляющий писал, что ему, Нехлюдову, необходимо самому приехать, чтобы утвердиться в правах наследства и, кроме того,
решить вопрос о том, как продолжать хозяйство: так ли, как оно велось при покойнице, или, как он это и предлагал покойной княгине и теперь предлагает молодому
князю, увеличить инвентарь и всю раздаваемую крестьянам землю обрабатывать самим.
Дело пошло в сенат. Сенат
решил, к общему удивлению, довольно близко к здравому смыслу. Наломанный камень оставить помещику, считая ему его в вознаграждение за помятые поля. Деньги, истраченные казной на ломку и работу, до ста тысяч ассигнациями, взыскать с подписавших контракт о работах. Подписавшиеся были:
князь Голицын, Филарет и Кушников. Разумеется — крик, шум. Дело довели до государя.
— Ну, дурак какой-нибудь и он, и его подвиги! —
решила генеральша. — Да и ты, матушка, завралась, целая лекция; даже не годится, по-моему, с твоей стороны. Во всяком случае непозволительно. Какие стихи? Прочти, верно, знаешь! Я непременно хочу знать эти стихи. Всю жизнь терпеть не могла стихов, точно предчувствовала. Ради бога,
князь, потерпи, нам с тобой, видно, вместе терпеть приходится, — обратилась она к
князю Льву Николаевичу. Она была очень раздосадована.
— Извольте, извольте, господа, — тотчас же согласился
князь, — после первой недоверчивости я
решил, что я могу ошибаться и что Павлищев действительно мог иметь сына. Но меня поразило ужасно, что этот сын так легко, то есть, я хочу сказать, так публично выдает секрет своего рождения и, главное, позорит свою мать. Потому что Чебаров уже и тогда пугал меня гласностию…
Встреча с Колей побудила
князя сопровождать генерала и к Марфе Борисовне, но только на одну минуту.
Князю нужен был Коля; генерала же он во всяком случае
решил бросить и простить себе не мог, что вздумал давеча на него понадеяться. Взбирались долго, в четвертый этаж, и по черной лестнице.
Этот вопрос мне, как нарочно, два часа тому назад пришел в голову (видите,
князь, я тоже иногда серьезные вещи обдумываю); я его
решил, но посмотрим, что скажет
князь.
Я
решил, что фундамент всего происшедшего составился, во-первых, из вашей, так сказать, врожденной неопытности (заметьте,
князь, это слово: „врожденной“), потом из необычайного вашего простодушия; далее, из феноменального отсутствия чувства меры (в чем вы несколько раз уже сознавались сами) — и, наконец, из огромной, наплывной массы головных убеждений, которые вы, со всею необычайною честностью вашею, принимаете до сих пор за убеждения истинные, природные и непосредственные!
— Непременно стали бы, только не навсегда, потом не выдержали бы и простили, —
решил князь, подумав и засмеявшись.
Лизавета Прокофьевна
решила про себя окончательно, что жених «невозможен», и за ночь дала себе слово, что, «покамест она жива, не быть
князю мужем ее Аглаи». С этим и встала поутру. Но поутру же, в первом часу, за завтраком, она впала в удивительное противоречие самой себе.
— Так тому и быть! Гаврила Ардалионович! — властно и как бы торжественно обратилась она к нему, — вы слышали, как
решил князь? Ну, так в том и мой ответ; и пусть это дело кончено раз навсегда!
Хотя
князь был и дурачок, — лакей уж это
решил, — но все-таки генеральскому камердинеру показалось наконец неприличным продолжать долее разговор от себя с посетителем, несмотря на то, что
князь ему почему-то нравился, в своем роде, конечно. Но с другой точки зрения он возбуждал в нем решительное и грубое негодование.
— Да, совершенно ложная дорога! Уверяю вас, господа, — вскричал
князь, — вы напечатали статью в том предположении, что я ни за что не соглашусь удовлетворить господина Бурдовского, а стало быть, чтобы меня за это напугать и чем-нибудь отмстить. Но почему вы знали: я, может быть, и
решил удовлетворить Бурдовского? Я вам прямо, при всех теперь заявляю, что я удовлетворю…
— Да почему он-то знает, скажи мне, пожалуйста?
Князь и Лебедев никому
решили не говорить, Коля даже ничего не знает.
— И то, —
решила генеральша. — Пойдемте,
князь; вы очень хотите кушать?
— И правда, — резко
решила генеральша, — говори, только потише и не увлекайся. Разжалобил ты меня…
Князь! Ты не стоил бы, чтоб я у тебя чай пила, да уж так и быть, остаюсь, хотя ни у кого не прошу прощенья! Ни у кого! Вздор!.. Впрочем, если я тебя разбранила,
князь, то прости, если, впрочем, хочешь. Я, впрочем, никого не задерживаю, — обратилась она вдруг с видом необыкновенного гнева к мужу и дочерям, как будто они-то и были в чем-то ужасно пред ней виноваты, — я и одна домой сумею дойти…
— Н-ни за что! —
решил князь, — ни-ни-ни!
Странны были и они, дочки с маменькой: они же предположили и
решили, что
князю бы лучше просидеть вечер молча; но только что увидали его в углу, в полнейшем уединении и совершенно довольного своею участью, как тотчас же и растревожились.
— Но своего, своего! — лепетал он
князю, — на собственное иждивение, чтобы прославить и поздравить, и угощение будет, закуска, и об этом дочь хлопочет; но,
князь, если бы вы знали, какая тема в ходу. Помните у Гамлета: «Быть или не быть?» Современная тема-с, современная! Вопросы и ответы… И господин Терентьев в высшей степени… спать не хочет! А шампанского он только глотнул, глотнул, не повредит… Приближьтесь,
князь, и
решите! Все вас ждали, все только и ждали вашего счастливого ума…
— Да и
князь не захочет! —
решил потрясенный Бурдовский.
— Что вы пришли выпытать, в этом и сомнения нет, — засмеялся наконец и
князь, — и даже, может быть, вы
решили меня немножко и обмануть. Но ведь что ж, я вас не боюсь; притом же мне теперь как-то всё равно, поверите ли? И… и… и так как я прежде всего убежден, что вы человек все-таки превосходный, то ведь мы, пожалуй, и в самом деле кончим тем, что дружески сойдемся. Вы мне очень понравились, Евгений Павлыч, вы… очень, очень порядочный, по-моему, человек!
Я на прошлой неделе заговорила было с
князем — вым о Бисмарке, потому что очень интересовалась, а сама не умела
решить, и вообразите, он сел подле и начал мне рассказывать, даже очень подробно, но все с какой-то иронией и с тою именно нестерпимою для меня снисходительностью, с которою обыкновенно говорят «великие мужи» с нами, женщинами, если те сунутся «не в свое дело»…
К
князю я
решил пойти вечером, чтобы обо всем переговорить на полной свободе, а до вечера оставался дома. Но в сумерки получил по городской почте опять записку от Стебелькова, в три строки, с настоятельною и «убедительнейшею» просьбою посетить его завтра утром часов в одиннадцать для «самоважнейших дел, и сами увидите, что за делом». Обдумав, я
решил поступить судя по обстоятельствам, так как до завтра было еще далеко.
— Я
решил, жалея
князя и охраняя честь его рода от еще большого позора, передать все это вашему сиятельству, не зная, что ваше сиятельство, в силу не бывших до сих пор мне известными семейных отношений, не признаете его вашим родственников.
Слушая до сих пор Владимира в полоборота, она вдруг обернулась лицом к гостям и окинула
князя Виктора долгим взглядом. Этот взгляд
решил все: Виктор узнал Александрину. Он потупил глаза и едва удержался на ногах от необычайного волнения.
Это-то обстоятельство долго удерживало ее на стороне Гиршфельда, и лишь после долгой борьбы, она, убежденная
князем и соблазненная деньгами барона, решилась дать несколько показаний против Николая Леопольдовича, которые, впрочем, как и
князь Владимир, через несколько дней опровергла противоположными. Каждый раз после данного ей под диктовку Розена показания, она
решила попросить Гиршфельда возвратить ей документ, бегала к нему с этою специальною целью, но, увы, у нее не поворачивался язык.
«Отдать матери!» — мелькнуло в ее уме, но она не хотела, чтобы мать знала о существовании этой бумаги, и кроме того, Марья Викентьевна была далеко не аккуратной, у нее никогда ничего не было заперто, и
князь, бывая в ее доме, мог свободно стащить драгоценную бумагу, на которую Зыкова возлагала все свои последние надежды. Под влиянием минуты она
решила передать ее на сохранение тому же Николаю Леопольдовичу. Задумано — сделано.
Прошло около месяца. Гиршфельд только что вернулся из Москвы, куда ездил для окончания последних дел и
решил наконец приступить к «шестовскому» делу. Время казалось ему самым удобным.
Князь Владимир в блаженстве, около своей ненаглядной Агнессочки, и, считая Николая Леопольдовича главным устроителем этого блаженства, слепо верил в его дружбу. Ни малейшее сомнение в уме, практичности и честности его поверенного не могло закрасться в его душу. Гиршфельд вызвал его к себе «по делу».
Ошеломленная переданным ей сыном известием о его любви к той женщине, от которой она его, казалось, так искусно устранила, княгиня
решила сообщить завтра же все мужу и вместе с ним придумать способ спасти своего любимца из рук этой злодейки. На другой день ее ожидал новый сюрприз.
Князь Василий, которого она только что думала пригласить к себе для переговоров, бледный, расстроенный явился в ее кабинет.
Оставаться ему в Т. теперь было незачем. Дела с опекой были устроены, находящийся под его попечительством
князь Владимир Александрович Шестов был введен им в права наследства после матери и уже с месяц как уехал в Москву. Николай Леопольдович
решил, на другой же день, тоже оставить ненавистный Т., где он пережил столько томительных дней и ночей.
Агнесса Михайловна упорно молчала. Наконец приехали в город. Возник вопрос: откуда взять денег для уплаты за карету?
Князь уже довольно миролюбиво начал совещаться с Зыковой.
Решили ехать к ее матери. Мария Викентьевна обругала их обоих и отказала на отрез.
Гиршфельд, получив подобное письмо своего доверителя, сперва положительно ошалел и
решил ехать в Петербург, чтобы отговорить
князя передавать жене такую уйму денег, которые, естественно, переходя в семью Гариных, ускользали из его загребистых лап, как поверенного, но размыслив, он тотчас сообразил, что с тестем Владимира,
князем Василием Гариным шутки плохи, и через дней, произведя несколько денежных комбинаций, устроил требуемый перевод, поживившись в этом деле и для себя весьма солидным кушем.
Побеседовав несколько времени с княгиней, и уверив ее, что злоупотреблять позволением
князя Александра Павловича занимать ее было бы с их стороны опрометчиво для будущего, он оставил ее за любимым ее занятием — раскладыванием пасьянса, а сам поспешил на террасу, оканчивать свой разговор с княжной, который он
решил сегодня же довести до благополучного конца, так как почва, по его мнению, была подготовлена.
— Это, пожалуй, что правда! Во всяком случае, Егор Егорыч сам скоро приедет сюда, и я до его приезда ничего не предприму по его письму! —
решил князь.
Великий
князь прочел им письмо Дибича, и они втроем
решили арестовать тех из поименованных в списке заговорщиков, которые по месту их службы должны были находиться в Петербурге. Но странная вещь, ни одного из них не оказалось в столице — они все взяли отпуск под разными предлогами, видимо, для того, чтобы соединиться со своими единомышленниками в провинциях и готовить там восстание.
Голос Иоанна был умерен, но взор его говорил, что он в сердце своем уже
решил участь
князя и что беда ожидает того, чей приговор окажется мягче его собственного.
Вдруг один раз папа приходит ко мне и объявляет, что мама
решила выдать меня за
князя Геракова, вы помните такой тощий и длинный молодой человек, с совершенно лошадиной физиономией…
Она вспомнила усиленные просьбы сына по возможности сообщать ему подробные сведения о княгине и о том, получает ли она какие-либо вести от своего мужа, то есть
князя Андрея Павловича, камердинер которого теперь лежал у ее ног, и
решила выпытать от последнего всю подноготную.
Желая непременно представиться светлейшему и донести об этом свидании наместнику, Лопухин
решил обратиться к любимому адъютанту
князя — Бауру, который был не только ему знаком, но даже несколько обязан.
— Я твердо
решила уехать,
князь… Я хорошо обдумала! Мы не можем больше жить вместе.
Она
решила отправить его с нарочным вдогонку за светлейшим
князем.
— Его надо познакомить с «гречанкой», —
решил один из друзей
князя, молодой граф Сандомирский, красивый мужчина, один из завзятых «дон жуанов» того времени.
— Небольшую чашечку кофею ничего, право, ничего, —
решил князь.
Но тут сейчас же возник вопрос: приглашать ли вице-губернатора к подписке или нет? Поглупей и немного уж выпившие кричали: «Нет, не нужно!.. К черту его!..» Но более благоразумные недоумевали. К счастию, в это время приехал
князь и
решил...
Князь сразу
решил идти на крепость в тот же день и атаковать врага в его укреплениях (История восстания Пугачева) (франц.).]
— Послушайте, Николай Сергеич,
решим так: подождем. Будьте уверены, что не одни глаза смотрят за этим делом, и, может быть, оно разрешится самым лучшим образом, само собою, без насильственных и искусственных разрешений, как например эта дуэль. Время — самый лучший разрешитель! А наконец, позвольте вам сказать, что весь ваш проект совершенно невозможен. Неужели ж вы могли хоть одну минуту думать, что
князь примет ваш вызов?
— Пусть так! —
решил князь, — но еще два слова о деле.
— Гм… вы слишком пылки, и на свете некоторые дела не так делаются, как вы воображаете, — спокойно заметил
князь на мое восклицание. — Я, впрочем, думаю, что об этом могла бы отчасти
решить Наталья Николаевна; вы ей передайте это. Она могла бы посоветовать.
Предводитель
князь Кейкулатов даже расчихался от смеху, а Непомук хохотал всей утробой и всем сопеньем своим, так что трудно было
решить, чего издает он более: хохоту или сопенья?